Заявление латвийской спецслужбы о якобы повысившейся активности российской разведки в странах Балтии — своего рода "плата за проезд" в НАТО, сказал глава Совета безопасности (СБ) России Игорь Иванов, встретившись недавно с балтийскими журналистами в Кремле.

close-ad
Продолжение статьи находится под рекламой
Реклама
"В чем конкретно проявляется эта разведактивность?" — недоумевает он. Примечательно, что это была первая встреча Иванова с представителями средств массовой информации в его новом назначении.

Мы бы ответили: "Летите!"

— Представляют ли страны Балтии опасность для России?

— С точки зрения безопасности ни Россия не представляет угрозы для стран Балтии, ни наоборот. Дискуссии, которые между нами ведутся, затрагивают не столько безопасность государств, сколько права человека. Мы вообще исходим из того, что сегодня ни одно государство, ни один блок не представляет угрозы для России. Точно так же и Россия никому не опасна. Этот же подход распространяется и на страны Балтии. Наша реакция на вступление государств в НАТО была негативной не потому, что этим они стали представлять большую угрозу национальной безопасности России, а потому что мы считаем, что по сути это неверный путь решения проблем современной стабильности. На наш взгляд, трансформация НАТО должна заключаться в том, чтобы отказаться от идеологии "холодной войны". Сейчас нет ни СССР, ни ОВД, а есть другие угрозы. Североатлантический альянс будет востребован, если сможет найти ответы на новые вызовы. За счет механического расширения эти угрозы меньше не становятся.

— На территории Балтии базируются самолеты НАТО, развивается инфраструктура, и аэродром собираются модернизировать. Говорят, что сюда переместятся другие базы американцев. Как на это будет реагировать Россия?

— Во-первых, мы считаем, что если Россия и НАТО в документах, подписанных на высшем уровне, идут на строительство партнерских отношений, значит, каждая сторона должна действовать соответствующим образом. Появление самолетов в Литве не изменило ситуацию в мире и не явилось непосредственной угрозой национальной безопасности. Но это обстоятельство также не укрепило безопасности Прибалтийских государств. То есть это был политический шаг. Встает вопрос: кому он нужен? Зачем надо прибегать к такой форме, если мы говорим, что мы партнеры? Это все старые стереотипы. Есть много политиков и в мундирах, и без мундиров, которые живут представлениями старого времени. Сегодня, с нашей точки зрения, надо — чтобы не было взаимной подозрительности — ратифицировать адаптированный договор, где должны быть четко определены уровни и подуровни обычных вооруженных сил в Европе. Тогда каждая сторона будет знать, сколько она может иметь, а сколько нет, и вписывается ли это в согласованные уровни.

Второе, должны быть механизмы консультаций, которые в виде превентивной дипломатии позволяли бы те шаги, которые намерена сделать каждая из сторон. Если бы из Брюсселя, где находится наша миссия, сообщили, что к нам собираются направить четыре самолета, мы бы ответили: "Ну и хорошо, летите!" И не было бы тогда здесь этой реакции. Это просто вызов, а не шаг, продиктованный реальными потребностями. Нужно было это сделать на уровне комиссии или рабочей группы, которая обсудила бы все вопросы. И если бы залетели в наше воздушное пространство натовские истребители, то заработал бы механизм: не сбивать, а урегулировать. И мы это сказали генеральному секретарю НАТО, который прибыл почти сразу после расширения и появления самолетов. Должен быть механизм, который позволил бы избегать сюрпризов друг для друга и делать шаги, понятные другой стороне.

Конечно, если появляется какой-то локатор, возникает вопрос: зачем? Сейчас НАТО проводит передислокацию своих сил в Европе под предлогом, что они должны это сделать для обеспечения европейской безопасности. Они спускаются на юг, потому что исходят из того, что угроза идет с юга. Тогда зачем ставить в Литве локатор? Какая там может быть угроза? С Северного полюса? Какая цель? Вот если эта цель объяснима — другое дело. Точно так же мы рассматривали с американцами вопрос о противоракетной обороне. Пока мы с ними обсуждали Договор по ПРО — сохранить или не сохранить, они получили 11 сентября. Договор по ПРО разрушили, потому что начали говорить, что нужно создавать глобальную противоракетную оборону. Они боялись ракет. Спрашиваем, каких ракет вы боитесь? Называли Каир, Иран. У них нет ракет. А если есть? Так, пока раздумывали, разрушили договор по ПРО, выкинули огромные деньги, а в результате получили 11 сентября. Мы должны исходить не из каких-то политических установок, а из реальной ситуации. Поэтому мы, конечно, не наивные люди и будем следить за тем, что делается.

Ирак превратился в мозговой центр терроризма

— Что, на ваш взгляд, представляет большую угрозу для мирового сообщества — терроризм или распространение ядерного оружия?

— Безусловно, терроризм и все, что с ним связано. Вот недавно состоялась встреча Путина с гендиректором МАГАТЭ Мохамедом Эль-Барадеем. Обсуждались вопросы укрепления режимов нераспространения ядерного оружия. Соответствующие решения были приняты на последнем саммите "восьмерки". Ведь человечество не может отказаться от развития ядерной области. Вместе с тем наша задача, чтобы эти процессы находились под жестким международным контролем, чтобы ядерное оружие не попадало в руки тех, кто может его использовать в целях дестабилизации. Но опасность распространения ядерного оружия сохраняется. И здесь мы активно сотрудничаем со всеми странами, участвуем в урегулировании ядерной проблемы на Корейском полуострове, в Иране.

Терроризм опаснее потому, что ядерный потенциал находится под контролем, мы знаем страны, где может появиться такое оружие. А террористы невидимы. Мы не знаем, где и когда они могут нанести удар, у нас пока нет надежных механизмов противодействия террористической угрозе.

— Вы говорите: терроризм представляет самую большую угрозу сегодня. В принципе террористом может стать гражданин любого государства, против которого совершен теракт. Как же с этим бороться?

— Мне кажется, надо принимать просто ограничительные меры. Насильственные меры этой проблемы не решат. Мы ужесточим визовый режим. Как правило, из-за визовых режимов страдают законопослушные люди. А террористы эти визы покупают или подделывают. Они все равно найдут, каким образом пройти это препятствие. На то они и нарушители. Конечно, вопрос этот очень сложный и многоплановый. Здесь нужен комплексный подход. Прежде всего нужно искать, в чем первопричина таких масштабов терроризма. Терроризм — это не явление XXI века, он был и раньше. Просто в таких масштабах его не было. Мне кажется, это связано с расширением социально-экономического неравенства, как ни парадоксально, а разрыв между богатыми и бедными странами растет. Безусловно, это ведет к тому, что люди за довольно небольшую плату становятся способными совершать террористические действия. Второе — межэтнические, межнациональные отношения, которые требуют серьезного диалога. Должна быть не война, а диалог между нациями.

Сейчас Ирак превратился в мозговой центр международного терроризма. Был диктатором такой-сякой, надо было искать другие меры — через санкции, через меры политического воздействия. А пошли на противоправный шаг. Такую проблему решить крайне сложно. Потому что сегодня террористические акты совершает множество организаций, которые не контролируются, стекаются со всего мира. Поэтому мы активно и включились в создание международной антитеррористической коалиции. Мы сейчас расширяем контакты со службами многих стран, создаем общую базу данных. И здесь, конечно, требуется большое доверие, мы должны понять, что не мы друг другу противники, у нас другой общий противник. Но переступить через это не очень просто. Война в Ираке многое осложнила во взаимодействии в рамках антитеррористической коалиции, потому что если это коалиция, мы должны действовать по общим правилам. И на основании тех принципов, которые мы вместе вырабатывали. Будем идти дальше, надо вырабатывать механизмы пресечения финансовых потоков. Все взаимосвязано: наркотики, преступность, терроризм, экстремизм. Все это — звенья одной цепи. Мы понимаем, что не от хорошей жизни США ужесточают визовый режим, предъявляют какие-то требования, связанные с отпечатками пальцев. И надо понимать, когда меры действительно помогают, а когда осложняют. Сегодня смотрели в посольстве — каждому 4-5-му отказ, причем без объяснения причин. Здесь не должно быть механического подхода. Мне кажется, надо подходить более серьезно, более вдумчиво и главное — коллективно.

В Грузии была не "революция роз"

— Ситуация, которая сложилась в Тбилиси и Аджарии, до сих пор остается сложной. Фактически из-за нее Россия потеряла очередную зону своих интересов…

— Бытовало такое мнение, что Аджария — чуть ли не островок России в Грузии. На самом деле Аджария вообще никогда не ставила вопрос о выходе из состава Грузии.

С другой стороны, Россия никогда не ставила под сомнение целостность Грузии. Это были внутренние проблемы между центральной властью и руководством Аджарии… Вы, может быть, слышали заявление Саакашвили, где он отметил, что в одно время в Аджарии наши базы заняли нейтральную позицию и никоим образом не пытались влиять на ситуацию. Так оно и было. Соответственно никакого использования военной базы для решения внутренних вопросов не осуществлялось.

Я повторю: процесс, связанный с Аджарией, — это не процесс отношений России и Грузии, а внутриполитический вопрос. Во-вторых, еще раз хочу сказать, аджарцы всегда считали себя частью Грузии в отличие от Абхазии и Осетии, где ситуация несколько иная и имеет свою историю. Поэтому думать, что происшедшее — это ослабление позиций России, неправильно.

Конечно, если вместе с тем вы спросите меня, как вообще произошла смена руководства в Грузии в декабре прошлого года, а затем в Аджарии, которую некоторые называют "бархатной революцией" или "революцией роз", то это не было ни то, ни другое. Я считаю, что это насильственная смена власти. Я не думаю, что (я говорил об этом и на встрече ОБСЕ) мы должны рукоплескать такого рода политическим изменениям в какой бы то ни было стране. Если мы говорим о демократии, о конституционных нормах.

В рамках Конституции должны меняться и президент, и руководители соответствующих субъектов и регионов. Смена через давление… Слава Богу, что и в первом случае, и во втором удалось избежать кровопролития. Думаю, что именно здесь заслуга России неоспорима.

— Не секрет, что и прежнее руководство Шеварднадзе и руководство Саакашвили имеют сильный проамериканский курс…

— Проамериканский — это, в конце концов, выбор страны. Мы признаем суверенитет и независимость Грузии. Но в отношении не только Грузии, но и других государств, естественно, мы руководствуемся также нашими интересами. Когда политика того или иного государства вступает в противоречие с нашей, тогда, естественно, мы защищаем наши интересы, точно так же, как любое другое государство. И проблемы с Грузией у нас не потому, что Шеварднадзе проамериканский, а потому, что по территории Грузии потоками шли террористы, которые совершали преступления на территории России. Саакашвили сегодня публично признает: это была ошибка предыдущего руководства, в данном случае Шеварднадзе (речь идет о сокрытии террористов в Панкисском ущелье).

Недавно было другое сообщение о том, что МВД Грузии собирается возбудить уголовное дело в отношении тех лиц, которые помогали бандам Гелаева переместиться из Панкисского в Кодорское ущелье. То есть фактически перенести этот террористический очаг ближе к нашей границе в районе Абхазии и таким образом расширить зону действия террористов. Еще раз хочу сказать: ориентация — это дело внутреннее, но проблемы у нас с Шеварднадзе были по другой причине. Прежде всего из-за терроризма. Более того, когда я поехал в Тбилиси, мы бы могли воспользоваться этой ситуацией и способствовать тому, чтобы скорее произошло смещение Шеварднадзе. Я же, когда приехал, наоборот, на всех встречах говорил о том, что Шеварднадзе — законный президент. Там они ставили под сомнение итоги парламентских выборов, но не президентских, на основании которых был избран Шеварднадзе. Я же поехал туда по просьбе законного президента, а не по просьбе оппозиции. Поэтому даже в этой ситуации мы не стали использовать и без того тяжелое положение Шеварднадзе, чтобы осложнить его. Наоборот, как-то старались его защитить.

— В случае конфликта между Осетией и Грузией, какие шаги предпримет Россия?

— У нас есть многосторонний механизм… Считаю, здесь главное — не допустить применения силы. Все должно решаться путем переговоров. Саакашвили сделал в Стамбуле заявление, что руководство Грузии будет придерживаться политических путей урегулирования. Мы считаем, что через диалог, через переговоры можно найти решения многих проблем. Если будет применение силы, а у нас уже был опыт Абхазии, где все закончилось дальнейшим осложнением проблемы, привело к многочисленным жертвам, большому количеству беженцев, проблема не только не разрешится, а еще больше осложнится. Если опять будет повторение недавнего опыта, то это серьезно осложнит планы нового руководства стабилизировать ситуацию в стране, нормализацию межнациональных отношений. Мы готовы оказывать содействие, потому что действительно имеем большое влияние там — в России живет около 600 тысяч выходцев из Грузии: грузины, осетины, абхазцы.

Delfi в Телеграме: Свежие новости Латвии для тех, у кого мало времени
Delfi временно отключил комментарии для того, чтобы ограничить кампанию по дезинформации.
Опубликованные материалы и любая их часть охраняются авторским правом в соответствии с Законом об авторском праве, и их использование без согласия издателя запрещено. Более подробная информация здесь.

Comment Form