Хотя на выселение, намеченное на 11 утра, я явилась вовремя, работы здесь уже кипели вовсю. В глубине квартиры сновали рабочие, вынося на улицу нехитрый скарб, во дворе уже стояли, открытые причудам погоды, стол, диван и телевизор.

close-ad
Продолжение статьи находится под рекламой
Реклама
Сам выселенец, пригласивший меня сюда накануне, — юрмальчанин Станислав Закревский, моему приходу несказанно обрадовался:

— Вот спасибо, что пришли! Хоть кто–то зафиксирует факт этого беспредела!

Выселение

Стоявшая у входа элегантная дама живо отреагировала на его слова: повернувшись ко мне, поинтересовалась, кто я, собственно, такая. А узнав, как ни странно, тоже обрадовалась:

— Я управляющая этим домом, Астрида Бабане. И хочу, чтобы в статье была отражена и моя точка зрения…

Г–жа Бабане рассказала, что г–н Закревский был квартиросъемщиком в частном доме, который принадлежит г–ну Ветре, проживающему за границей. И, в отличие от "классических" выселенцев, которые живут, но не платят, г–н Закревский платил исправно, но: в квартире не жил, появлялся здесь эпизодически, а эту квартиру использовал для хранения вещей.

— Когда я впервые попала в эту квартиру, я взяла с собой фотоаппарат — заснять, в каком техническом состоянии она находится. И тут открылось взору такое! Здесь были дрова, свалка каких–то — наверное, по понятиям г–на Закревского — очень нужных вещей. Для проживания там годилась лишь одна комната, в другую даже войти было нельзя, я засняла ее через дверь.

Кроме того, я обнаружила, что здесь многое переделано (очевидно, в советское время) и не соответствует инвентаризационному делу. Чтобы заказать новое, я пригласила сюда инженера из отдела технической инвентаризации. Три–четыре раза нам приходилось переносить наше посещение, поскольку у меня не было никакой возможности связаться с г–ном Закревским — предупредить, чтобы он был дома и открыл нам дверь. Оставляла записки — безрезультатно. Кончилось тем, что я была вынуждена создать комиссию и ломать эту дверь. Мы составили акт, ничего не тронули, инвентаризатор сделал свои замеры, и в инвентаризационном деле появились все эти незаконные постройки–перестройки. Но главное даже не в этом. Проблема в том, что, поскольку он здесь не живет, печку свою, соответственно, не топит. А наверху — семья с маленьким ребенком. И у них постоянно холодно — верхний сосед просто физически не может натопить свою квартиру, поскольку внизу не отапливают. Поверьте, я незаинтересованное лицо, у меня нет никакой личной неприязни к г–ну Закревскому. Если бы он здесь жил и топил, никаких претензий к нему не было бы.

— Ну конечно, дрова лежат — а квартира не отапливается! — прервал управляющую Станислав Закревский. — Чушь все это! А правда заключается в том, что суд был проведен без меня. Повестки шли — а их из почтового ящика изымали. Я даже подозреваю, кто. В результате меня к выселению приговорили заочно! О том, что оно состоится, я узнал лишь от судебного исполнителя. Это разве нормально? Я тут же подал апелляцию в Окружной суд, через 4 дня должен прийти ответ. Я просил, чтобы выселение отсрочили на эти четыре дня — но куда там! А будь у меня возможность присутствовать на суде — я бы предоставил массу свидетелей, которые могли подтвердить, что я здесь проживаю. А те, кто утверждал обратное, лжесвидетельствовали! И вообще дело против меня сфабриковано. Меня упрекают, что я здесь, дескать, что–то перестроил. Но строительство тут было в советское время, у меня и документы от домоуправления есть!

— Да в этом как раз вас никто и не упрекает! — перебила его г–жа Бабане. — Дело в том, что вы тут не жили!

Поучение

Картина вырисовывалась и впрямь нестандартная. В самом деле, если жилец исправно платит — какое управляющему дело, как именно он использует снимаемую жилплощадь? Другое дело, если его действия ведут к порче дома — но тогда, извините, это надо доказать — не словами, а посредством соответствующей экспертизы. Однако горячий спор, в ходе которого я с трудом успевала вставлять уточняющие вопросы, был неожиданно прерван. К нам приблизился господин с папкой в руках и строго поинтересовался, кто я такая, являюсь ли участницей процесса, и потребовал предъявить документы. Изучив данные моей пресс–карты, господин предложил мне отправиться в Юрмальский городской суд, дабы получить разрешение для участия в процедуре. "В противном случае — никаких интервью!" — категорически заявил он. Наверное, в этот момент недоумение на моем лице проступило слишком явно, поэтому господин (после некоторых препирательств я узнала, что имею честь общаться с присяжным судебным исполнителем 44–го участка Рижского окружного суда Робертом Кучинскисом) счел нужным пояснить:

— Я не могу допустить к участию в процессе людей со стороны.

— Но я не человек со стороны, я журналистка. Г–н Закревский попросил меня присутствовать при его выселении.

— Чтобы я вам мог дать для ознакомления материалы дела, требуется разрешение председателя Юрмальского суда. И вообще, прежде чем публиковать какие–либо интервью, вам следует ознакомиться с документами, со всеми материалами дела. В противном случае у вас будет лишь субъективное, одностороннее мнение.

Долго и обстоятельно объяснял мне г–н Кучинскис, как должен работать журналист. Периодически его поддерживала и г–жа Бабане, которая буквально за несколько минут до этого охотно беседовала без всяких условностей:

— Я тоже считаю, что для того, чтобы составить объективное мнение о происходящем, вам следует ознакомиться с материалами суда! А что до меня — я еще подумаю, где публично опровергнуть обвинения в мой адрес, которые вы, слава богу, зафиксировали.

Только третья сторона — выселенец Закревский — ничего от меня не требовал и никуда меня не посылал. Он был единственным, кто почему–то ни на минуту не обеспокоился, объективно ли я напишу о происходящем. Может быть, потому что чувствовал себя правым — по крайней мере, морально?

Возможно, в другой ситуации можно было бы с юмором отнестись к попыткам "учить ученого": врача — как лечить, учителя — как учить, журналиста — как писать статьи. Однако сейчас мне было не до смеха. Дело в том, что пока я, словно на зачете по теории журналистики, объясняла г–ну Кучинскису, что работа с документами — лишь один из методов, который может использовать (или не использовать — по своему усмотрению) наравне с интервью и проч. в своей работе сотрудник масс–медиа, а также напомнила о праве журналиста на информацию, г–жа Бабане, сославшись на неотложные дела, куда–то удалилась. Так и не оставив мне обещанного номера телефона — на случай, если мне вдруг потребуется что–то уточнить. Разошлись и другие люди, стоявшие тут чуть раньше и наблюдавшие за процессом выселения, с которыми я тоже намеревалась пообщаться. Да и сам процесс выселения словно приостановился. Выждав какое–то время и видя, что ничего не происходит, я тоже собралась уходить. Напоследок пообщалась с единственным оставшимся "сторонним наблюдателем" — знакомой Станислава Валентиной Редькиной.

— Мы тут неподалеку живем, а мой муж с детства дружил со Станиславом. И Слава всегда здесь жил. Я готова это где угодно подтвердить! — решительно сказала Валентина прямо в микрофон диктофона.

Чиновников надо воспитывать

Конечно, за полтора десятка лет работы в журналистике бывало всякое. Но чтобы вот так безапелляционно пресекать работу журналиста — такое встречалось лишь в безвременье начала 90–х, когда полным ходом шло крушение СССР. И это, господа, накануне триумфального вхождения в свободную Европу?!

— К сожалению, это не единственный случай, когда журналисту препятствуют в получении информации, — прокомментировала ситуацию председатель Союза журналистов Латвии Лигита Азовска, с которой я поделилась своими впечатлениями о произошедшем. — Информация может либо утаиваться, либо предоставляться не полностью под самыми разнообразными предлогами — то ли это "коммерческая тайна", то ли "забота об интересах частного лица", то ли еще что–то. Что тут сказать? Работу журналиста на сегодняшний день регламентируют два закона — "О прессе" и "О доступности информации". И работникам масс–медиа, наверное, надо в подобных случаях чаще напоминать об этом окружающим — во всяком случае, на чиновников это производит впечатление. Хотя до сих пор в частных беседах нередко доводилось слышать о подобных фактах, должна сказать, что до сих пор официальных жалоб, что какому–то журналисту не предоставили необходимую для работы информацию, к нам в союз не поступало. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, поскольку свидетельствует о том, что журналисты у нас — народ пробивной и способны справиться с препятствиями самостоятельно. А плохо потому, что, будь у нас на руках конкретные факты, мы как организация могли бы бороться с этим явлением более эффективно. Ведь еще немного — и мы станем частью Европы, а там совсем иные порядки, в том числе и в этой области.

"Я бомж — но оружия не сложу!"

На следующий после выселения день ко мне в редакцию позвонил Станислав Закревский. Он сообщил, что после моего ухода работы по его выселению возобновились еще активнее. И что хотя теперь его статус — "полноценный бомж с 5 латами в кармане", оружия складывать он не намерен:

— Я человек законопослушный, и потому квартиру оставил добровольно, выполнив постановление суда. Однако приложу все усилия, чтобы правда восторжествовала!

Теперь у нас есть Телеграм-канал Rus.Delfi.lv с самыми свежими новостями Латвии. Подписывайтесь и будьте всегда в курсе!
Опубликованные материалы и любая их часть охраняются авторским правом в соответствии с Законом об авторском праве, и их использование без согласия издателя запрещено. Более подробная информация здесь.

Comment Form