Uz saturu

Помесь мерседеса со свиньей

Кристина Худенко

Профессор Тарту и ЛУ Индрикис Крамс о кризисе в латвийских вузах

Высшее образование в Латвии заставляет вспомнить кризис 1996 года: лопнул банк «Балтия», всеобщая растерянность, все готовы работать за мизерные деньги, которые контролирует начальство, схема финансирования в тумане. Случаются яркие исключения, но если не изменить систему, Латвия потеряет умную молодежь и превратится в рай для пенсионеров. В Эстонии не создавали «гибрид мерседеса со свиньей», а с первых дней перестроили систему образования по лучшим западным образцам. Доктор биологии, профессор Тартуского и Латвийского университетов, исследователь Даугавпилсского университета Индрикис Крамс в интервью DELFI сравнивает эстонский и латвийский подход к высшему образованию.

«Я очень люблю Латвию и переживаю за ее будущее всей душой. Но, простите, буду говорить откровенно, как это делают эстонцы, — сразу сообщил Индрикис Крамс. — Ведь если все время обманывать себя и других, ничего не изменится. Я проработал почти 20 лет в Тарту. Вижу все ошибки нашей системы образования, которые срочно надо исправлять. На кону — судьба моей страны, ее будущее». 

Индрикис Крамс — биолог, сферу научных интересов которого простирается от молекулярной биологии до персональных особенностей животных и человека. С детства Крамс проводил все свободное время в латгальских лесах, исследуя жизнь животных и насекомых. «За институтские годы я накопил данные и идеи для множества будущих публикаций, — рассказывает он. — Пожалуй, я и по сей день не реализовал все, что мне пришло в голову в те годы». 

Индрикис Крамс. Фото из личного архива

— Мне всегда хотелось понять картину в целом — как все работает. Я был как многопрофильный журналист, который пишет одновременно про криминал и детское питание. Еще в годы учебы мне пришла в голову идея, что хорошо бы подходить к каждому животному более индивидуально. Например, понять, почему одни представители того же вида — более храбрые, другие — постеснительнее (первыми к самке не пойдут, в драку не полезут, за территорию сражаться не будут), а третьи — просто бесстыжие, всюду «лезут без очереди» и нахрапом… Хотелось разобраться, как эти качества выражаются в биохимических механизмах.

Например, был проект, в котором мы давали сверчкам антидепрессанты. Когда я об этом рассказал одному  профессору из Оксфорда, тот долго смеялся. Но выводы были очень серьезными. Оказалось, что стеснительность связана с тем, что эти животные находятся под большим стрессом. Некоторые из них такими уже рождаются, другие становятся под воздействием окружающей среды. Это связано с воспалительными процессами в их нервной системе. 

Под воздействием антидепрессантов, которые отчасти снимают воспаление, сверчки становились более адекватными, смелыми и быстрее на все реагировали. Эти закономерности можно распространить и на людей: современные дети медленнее взрослеют, чем мое поколение. Они более нерешительны, у них больше шансов получить воспалительный процесс в нервной системе. Надо думать, как с этим работать на биомолекулярном уровне. Это и есть наука. А в латвийских СМИ за высшие научные достижения часто выдают открытия новых видов птиц или насекомых. Для таких открытий даже высшего или среднего образования не требуется. В мире таким занимаются любители. 

Тема последней работы Индрикиса Крамса, опубликованной в Гарвардском научном журнале — зависимость роста и иммунитета человека от доходов его семьи. "Наша научная группа много лет работала с молодыми людьми с тех времен, когда прививки от гепатита Б не покрывались государством. Мы взялись оплачивать расходы на вакцинацию, а они дали разрешение изучать их анализ крови на предмет развития антител и уровня кортизола (стресса). Оказалось, у молодых людей из семей с низкими доходами иммунитет вырабатывается не так хорошо, как у детей из более благополучных семей.

Эти результаты хорошо укладывается в теорию экологии о том, что наши ресурсы — это бюджет энергии, которым человек располагает. Если у вас есть деньги, если вы можете хоть раз в год поехать в теплые страны, купить себе одежду в магазине, который вам нравится, питаться качественно и вкусно, тратить время на себя, то ваша жизнь становится более оптимальной. Чем меньше у вас денег, тем меньше у вас возможностей влиять на свою окружающую среду. А именно среда определяет, какими мы станем."

Именно тему среды в вузах Латвии и Эстонии, которая определяет будущее этих стран, пошла речь в интервью с профессором Крамсом.

В Тарту - работать, в Ригу и Даугавпилс - на пенсию?

— При всей любви к Латвии и латгальским лесам вы выбрали для себя Тарту. Почему? Какую роль в этом играют деньги и высокий рейтинг Тартуского университета?

— Я до сих пор работаю исследователем в Даугавпилсе и ассоциированным профессором в Латвийском университете, но в полной мере я востребован лишь в Тарту. Ситуация в науке Латвии до сих пор, по большей части, находится на уровне середины 90-х годов — того периода, когда лопнул банк «Балтия», перечеркнув возрожденное независимостью ощущение, что все в руках народа. 

В науке и образовании Латвии до сих пор царят «кризисные» отношения между начальством и учеными. Деньги на исследования могут дать (или не дать) вовсе не потому, что твоя тема перспективна (или нет), а потому, что ты нравишься (или нет) начальнику. А деньги — это очень важный аргумент при выборе места исследований. На деньги завязана комфортная рабочая среда, хорошие книги, благоустроенность жизни, возможность ездить по миру. Я не готов белой рубашкой вытирать грязную посуду за людьми, у которых нет таланта в науке и которые не являются учеными вообще. Но готов  мыть посуду за гениями, потому что у них всегда можно чему-то поучиться. 

Индрикис Крамс с супругой. Фото из личного архива.

Эстонцам удалось создать невероятно благоприятную среду для развития науки и мысли в целом. Эта среда примагнитила в Тарту настоящих ученых. Сам я впервые туда попал в 2000-м году по приглашению эстонского профессора экологии Райво Менда. Приехал, пообщался, прочел лекцию — завязалось сотрудничество, сразу появилось много друзей и единомышленников, которые честно занимаются наукой. Они радуются каждой твоей публикации в солидных научных журналах, ведь это выигранный бой в конкуренции с оксфордами и кембриджами. 

Моя жена в Тарту закончила магистратуру, в докторантуре я был одним из ее научных руководителей. Она - мои руки и глаза и по сей день, только с ней работа идет продуктивно. Здесь же делает научную карьеру и мой старший сын. Я увидел, как можно все грамотно организовать, чтобы у людей открылись другие горизонты и цели. 

Если в Латвии надо все время думать, как бы понравиться начальнику, то в Тарту все прозрачно. Если ты крутой — получаешь ресурсы, не крутой — не получаешь. Или получаешь гораздо меньше.

— Почему Тарту, а не США или Финляндия, где вы тоже работали?

— В Финляндии я заканчивал пост-докторантуру, бываю там каждый год. В университет Теннесси попал в 2014 году, выиграв стипендию Фулбрайта от посольства США в Латвии. Уже на месте выяснилось, что наши возможности делать там работу были ограничены законами штата — требовалось множество разрешений от разных контор, договоренности на использование частных лесов и т.д.

Индрикис Крамс в США. Фото из личного архива.

Зато мы связались тогда с Гарвардским университетом и сами не поверили своему счастью — удалось договориться о совместной работе по проекту с плодовой мушкой (дрозофилой). Мы получили доступ к хорошей лаборатории и будем писать совместную работу. Но условие стипендии Фулбрайта — вернуться минимум на два года на родину, чтобы поделиться накопленными знаниями. В своем Даугавпилсе я не очень-то пригодился. Наверное, у них есть более важная работа. Что ж, раз мы тут не нужны, решили ехать туда, где можем быть полезны. В Тарту. 

— Какую роль в выборе места работы играл высокий рейтинг университета Тарту? Из общения с латвийскими экспертами сложилось впечатление, что многие скептически относятся к гонкам за рейтингами и подсчетам цитирований в международных научных журналах (индекса Хирша)...

— Я считаю, что рейтинги — это невероятно важно! Это точнейшее выражение состояния дел не просто в отдельно взятом вузе, но во всей стране в целом, в ее экономике и обществе. Университет на вершине рейтингов — это показатель развитой экономики и мысли в государстве. 

Переезжаешь границу Эстонии и попадаешь в другой мир: другие дороги, другое благосостояние, другая уверенность в завтрашнем дне. Вот вам и 300-е места в рейтингах. Name Surname

Или посмотрите на Россию. Сегодня она представляет мало интереса в научном плане, там мало что происходит. Но в Москве жизнь кипит, через их аэропорты перекачиваются люди со всего мира, и это отражается в высоких рейтингах МГУ. Если бы в Америке не было Гарварда, Стэнфорда, Йеля и Массачусетса, не было бы такой сильной страны, на которую работают все экономики мира. 800-е места наших вузов отражают место Латвии в мире: насколько мы нужны, насколько включены в мировой оборот. Уверен, что нельзя построить государство с хорошей экономикой и современными отношениями без хороших университетов. 

Недавно моя жена очень точно сформулировала различие вузов на разных уровнях рейтингов. Если выстраивать математическую пропорцию, то как 300 (место Тарту) относится к 800 (места латвийских университетов) обратно пропорционально уровню зарплат тех, кто там работает. На 300 евро можно ноги протянуть, на 800 — жить и стремиться к большему. 

Казалось бы, в чем разница офисных зданий в Латвии, в Эстонии и США? Но зайдите в офисы Microsoft или Skype — у вас искры полетят от сосредоточенной там энергии. И в Тарту эта энергия повсюду. Город развивается: строятся новые офисы, число жителей растет, инаугурационные лекции профессоров проходят каждую неделю, сюда едут работать немцы, голландцы, китайцы… Много лекций читается на эстонском, но университет колоссально интегрирован в международное научное сообщество. Самолеты привозят все новых ученых...

— ...И они «пролетают» мимо Риги?

— Увы. Контраст разительный. Рига все больше становится гаванью для людей в возрасте: ничего не происходит, тихо, спокойно, зелено, никто не шумит за стенкой, во дворе не кипят стройки. Спи, дыши, гуляй неспешно. Бывший глава банка Parex Виктор Красовицкий так и сказал, что предпочитает жить в Латвии, хотя мог бы себе позволить любую страну. Ему тут нравится. И я с ним согласен. И чем старше буду, тем больше буду согласен.

Так же и Даугавпилс. Он прекрасен для пенсии. Быт не напрягает, все в шаговой доступности, бассейны, леса и дачи, магазины, кинотеатры, церкви — живи и радуйся. Но именно в таких местах должны находиться центральные университеты страны. Что и сделали эстонцы.

«Литовцы» и «эстонцы» — старше и богаче

— Есть ли среди ученых Тарту состязание по цитированию научных публикаций (индексу Хирша)? Латвийские эксперты говорят, что в Эстонии платят за публикации, которые работают на рейтинг университета…

— Нет, не платят. Но во многих странах такое практикуется. Я знаю, что если китаец публикуется в таких важных журналах, как Nature или Science, ему заплатят премию до 35 000 долларов. В Литве, если ты опубликовался в хорошем научном журнале, твое имя и название работы сразу появится на всех экранах университета. Такими людьми все гордятся. Негласное состязание по цитированию есть во всех вузах — это один из важных показателей, который определяет, насколько твои работы влияют на научную мысль. Если они не нужны коллегам — вон из университета, займись чем-то другим.

— Вы в этом негласном состязании где находитесь?

— Мой индекс Хирша 27. В Латвийском университете я в первом десятке, а для Эстонии это шестой десяток. Лидеры здесь — молекулярные биологи и психолог Юри Аллик, работы которого цитировались более 19 000 раз.

— Ректор ЛУ Индрикис Муйжниекс говорит, что лидер Латвийского университета по индексу Хирша — кардиолог Андрейс Эрглис. Его индекс — 34. 

— Это легко объяснить. Как у директора Института кардиологии и регенеративной медицины, в руках Эрглиса много данных в сфере кардиологии. Он ими делится с научным миром. Это очень правильное и щедрое «использование служебного положения» — на пользу всемирной научной кооперации…

— Что можно исправить в системе вузов Латвии, чтобы наши рейтинги тоже пошли вверх? Все эксперты говорят, что пока мало денег — ничего не сделать. Только экс-министр образования Роберт Килис утверждает, что денег и так много, просто их неграмотно используют…

— Он прав. Представьте себе 1991 год. Мы становимся независимыми. Как распорядиться свободой?! Эстонцы уже в первые три-четыре месяца открыли дискуссию, чего они хотят от будущего. Быть обломком Российской империи, окраиной Европы? Нет, мы хотим примкнуть к западному миру в лучшей его форме! Значит, в сфере образования будем ориентироваться на Финляндию и Швецию.

Если проводить аналогию, то Эстония создавала копию автомобиля по лучшим мировым стандартам, а Латвия стала выводить свою породу, такую помесь мерседеса со свиньей. Может ли она двигаться — сомнительно, зато это национальный продукт. Да, и в Эстонии многие поначалу плакали и охали, ведь и там на старте были ограниченные ресурсы. Но их сразу стали вкладывать грамотно. Постепенно все к этому привыкли и стали работать. Когда пошли результаты, стоны прекратились. 

В Латвии слезы льются третий десяток лет. По сути, на дворе до сих пор 1996 год, развал в головах и бессилие.

Выбираем все тех же начальников и сами стараемся им понравиться. А эти начальники набирают ученых не по принципу, что те будут двигать науку, а по принципу, что они потом снова выберут тех же начальников. И молодые постепенно втягиваются в этот порочный круг. 

В Латвии много ярких и талантливых ученых. Тот же ректор ЛУ Индрикис Муйжниекс, который много лет проработал на западе, вернулся, чтобы развивать свою страну, университет. Жаль, что он не стал ректором ЛУ давно. Сложившаяся еще до него система по инерции воспроизводит огромное число людей, которые только называются учеными, но в научном мире их нигде не видно и не слышно. Где их публикации, открытия? Ну нет у тебя таланта — зачем держаться за университет? Поищи себя в другом. 

В Латвии ты можешь называться исследователем, не имея научной степени. А что нового он может рассказать студентам? Им не нужен прошлый век — наука движется вперед с огромной скоростью. Скажем, почти все современные знания о головном мозге — они после 1995 года. 90% того, что знали раньше, сегодня превратилось в мусор. Но студентам читают лекцию по «мусору», утверждая, что это — основы и классика. 

В Эстонии, даже если ты защитил докторскую, ты не можешь сразу работать исследователем. Надо год, два, три потрудиться пост-докторантом в другой стране, в проекте какого-то видного ученого. Ты работаешь не на себя, а на репутацию и опыт. Потом возвращаешься и вкладываешься уже в свой проект. А что видели и какой опыт имеют многие наши так называемые «исследователи»? Ничего, кроме лица своего начальника, а то и другой его стороны. 

— То есть нужна полная реорганизация и прозрачные оценки работы?

— Конечно! Надежда на очищение у меня есть. Замечательная организация, которая действуют вопреки всей псевдо-структуре — Латвийский совет по науке, который развивает именно науку. Надо дать им полную власть.

Наглядный пример тому, как важна система — Даугавпилсский Русский лицей, который по рейтингам конкурирует с 1-й Рижской гимназией. Как такое возможно в «деградирующем регионе»?! Секрет в том, что руководство этой школы очень тщательно относится к подбору и мотивации учителей, постоянно думает о своей репутации. Увы, большинство выпускников этой школы потом покидают Латвию. 

Как уговорить молодых людей остаться на родине и двигать науку, если моя эстонская зарплата в четыре раза больше, чем за тот же объем работы в Латвии?

В мире ведущие ученые — это хорошо обеспеченные люди, им не надо думать о хлебе насущном. В Тарту для них всегда есть хорошие гранты, лаборатории. Моя виртуальная лаборатория — по всему земному шару, от Финляндии до Новой Зеландии. Есть чудесные единомышленники в Риге — я могу попросить статистически проверить данные, и буквально в тот же день получу результаты. Но я вижу, как трудно этим ученым выживать, оставаясь в науке. Все сквозит нищетой. 

В Финляндии студент, который помогает ученому в лаборатории (содержит насекомых, проводит какие-то эксперименты) запросит минимум 2,5 тысячи евро в месяц. В Эстонии — поменьше, но тоже не бесплатно. А в Латвии студент — практически бесплатная рабочая сила. 

В Латвии все радуются, если на докторанта выделили стипендию 100 евро. Предполагается, что он как-то сам себя прокормит. Бывает, что у него даже стола своего нет. Надо платить нормальную сумму докторанту, который интенсивно работает по 8 часов в день. В Эстонии минимум — это 700 евро, а в Тарту — больше тысячи в месяц. За такие деньги и спрос другой. Не пришел с утра на работу — где был?! Учился дома — хорошо, где-то подрабатываешь — нехорошо, у тебя тут полный рабочий день. А мы обманываем себя на каждом шагу. 

Их головы повернуты вперед, а наши — назад

— Некоторые латвийские эксперты считают, что языковые ограничения для ученых в вузах снижают возможности привлекать к работе сильных гостевых лекторов и студентов. Как в Тарту обстоят дела с языковым вопросом?

— Если полностью погрузиться в языковую среду, то язык можно выучить довольно быстро. Сам я как раз погрузиться по полной не могу — я все время нахожусь где-то между городами, странами и языками, поэтому с эстонским у меня не очень. Никаких репрессий на эту тему в Тарту нет. Я ведь не ассоциированный профессор и не так часто читаю лекции, всего две в год, и те на английском. В Тарту очень трепетно относятся к сохранению эстонского языка. Большая часть процесса обучения проходит все же на государственном, притом что много лекций на английском. Практически все учебники тоже.

Тартуский университет. Фото - Shutterstock

Если смотреть шире, то мировая наука сегодня держится исключительно на английском языке. Ну не бывает науки на латышском или эстонском. Это могут быть лишь отдельные местные особенности и, собственно, изучение самого языка. Переиздавать и переводить толстенные учебники на языки таких небольших стран нереально. Наука глобальна. Нельзя сказать, что ученому «было бы хорошо знать английский». Его просто надо знать. Или ни к какой науке ты не можешь иметь отношения. Латышский и эстонский языки — это культурные, но не экономические феномены. 

Эстонцы сделали все, чтобы войти в единое языковое научное пространство. В Тарту много людей с гарвардским и оксфордским образованием — их хорошо цитируют, потому что они часть западного мира и говорят с ним на одном языке. Они привезли часть этого мира в Тарту. Латвии тоже надо поработать над этим.

Понимаю, что меня могут за это порвать, но я всегда был за то, чтобы мой родной язык в Латвии был бы английским, а не латышским.

Нам «не повезло» в свое время быть английской колонией — сегодня бы, как индийцы, были с английским на ты. Слабый английский — еще одна причина того, почему мы менее образованные и более нищие. Географически мы мало отличаемся от Тарту: Швеция, Финляндия, тот же МГУ всего в часе лета. Но если не будем решительно действовать, то дождемся, что китайские и другие азиатские вузы в рейтингах нас вытеснят еще ниже. 

— Почему мы предпочитаем вариться в собственном научном соку?

— Так сложилось, что мы ориентируемся не на тех, кто сильнее, а радуемся, что ушли от тех, кто отстал. Смотрим на Россию и говорим: о, как мы хорошо развиваемся, какие мы молодцы! А эстонцы смотрят не на Россию, а на Финляндию и Швецию. Их головы повернуты вперед, а наши — назад. Так идти неудобно.

— Если подвести итог, чем вузы Латвии так сильно отличаются от ушедших вперед вузов Литвы и Эстонии?

— Все, что мы делаем и чем живем: как одеваемся, что едим, как поем на празднике песни, как танцуем, как женимся и разводимся, как спортом занимаемся — это часть нашей культуры. Даже то, как мы ходим в туалет. В Эстонии почти нереально увидеть описанное сидение на заправке Cirсle K. Переехал границу, и в таком же Circle K чувствуешь себя как дома. Так вот, в Эстонии высшее образование и наука — это очень важная часть культуры. Исторически латыши тоже всегда стремились к знаниям, но почему-то после восстановления независимости наука и образование перестали быть значимой частью культуры страны. Сейчас они где-то на периферии, в положении вечно просящих. Вот и все отличие.

Если образование и наука не станут культурным кодом, то и про экономику можно забыть. В современном мире эти понятия связаны неразрывно. Если молодые люди смотрят на ЛУ, РТУ и РСУ, а потом уезжают за границу — это начало развала. К сожалению, у моего младшего сына, который сейчас заканчивает школу, и мысли нет учиться в Латвии. Это мы их выгоняем из страны. Все те, кто молчит и соглашается с существующим положением вещей.

Над проектом работали: Кристина Худенко (автор), Наталия Шиндикова (иллюстрации), Анатолий Голубов (редактура), Карина Ляшук (IT), Эгита Пандаре (перевод).
DELFI использует cookie-файлы. Если вы продолжаете использовать этот сайт, вы даете DELFI разрешение на сбор и хранение cookie-файлов на вашем устройстве.