Все побежали, а я не побежал

Сейчас Владимир Ильин – церковный пастор, хотя еще несколько лет назад никто не мог предположить, что его судьба сложится именно так. Свой первый тюремный срок Владимир получил в 18 лет. За его плечами четыре судимости и десятилетний стаж употребления наркотиков. В 1994 году Ильин отбывал наказание в Парлиелупской тюрьме и имел все шансы принять участие в знаменитом побеге. Но в последний момент передумал.

Владимир рос в обычной советской семье: мама работала на заводе, отец был дальнобойщиком. Будущий пастор занимался боксом, ездил на соревнования и сборы. "С отцом у меня были сложные отношения. Хотелось, чтобы он принимал больше участия в моей жизни. В 17 лет я и сам стал отцом, нужно было кормить семью. Идти на завод и пахать, а потом приходить еле живым домой не хотелось. Я видел, как живут родители и думал: это безумие, я так не хочу. Когда Советский Союз развалился, спорт стал никому не нужен. Каждый искал, чем заняться, как заработать. Появилось много возможностей, и не все ― законные. Зато заработок легкий и быстрый". 

Отец тоже тяжело переживал. Я ограбил человека, которого он знал. 

В итоге Владимир решил ограбить фуру со шпротами. "Вышел хозяин машины с газовым пистолетом, выстрелил мне в лицо. Я его побил, но через некоторое время меня выследили и задержали", – вспоминает он. В 18 лет Владимир был осужден по статье "Разбойное вооруженное нападение с целью завладеть чужим имуществом" и получил четыре года тюрьмы. "Для мамы это стало шоком. Хотя, в принципе, в то время любой мог там оказаться. Отец тоже тяжело переживал. Я ограбил человека, которого он знал. Говорил: "Я же тоже этим занимаюсь. А если бы на его месте был я?!""

Сначала Владимира отправили в Рижскую Центральную тюрьму: "К этому нельзя подготовиться, однозначно. Тюрьма была нестабильная – Латвия стала независимой, было очень много непонятного для всех: администрации, полиции, самих заключенных. Все гуляли, было много наркотиков, алкоголя, постоянно драки, убийства. Человек, который впервые туда попадает, понимает, что ему придется как-то выживать. Были в Центральной тюрьме люди, которые сидели "хорошо". Они меня наставляли: не потеряй своего человеческого обличья, потому что в этой системе очень легко заблудиться. И я это услышал, принял и решил для себя, что постараюсь". 

Фото: LETA

Нарды, карты, алкоголь

Из Центральной тюрьмы Владимира перевезли в Парлиелупскую, в Елгаве: "Десять дней после приезда у нас был карантин: держали в отдельных камерах и решали, в какие отряды направить. Помню, нас вели через рабочую зону в жилую, и первое, что я увидел – по "бродвею" идет мужчина. В каждой руке по две бутылки водки. Навстречу охранник. Думаю: ну, вот ты и попал. А они "привет-привет", и охранник говорит: "Ты много не пей сегодня". И разошлись". 

Фото: LETA

"Утром подъем, обязательная поверка, – вспоминает Владимир. – Кто-то шел на завтрак, кто-то оставался. У них были свои люди, которые ходили за едой. Потом каждый занимался, чем хотел. Производства в тюрьме не было. Цеха были закрыты. Была рабочая бригада, которая что-то делала по хозяйству, но вообще работать в то время было западло. Все движение шло ночью. Играли в нарды, карты, спортзал, общались. Алкоголь, конечно же. Подраться, побоксировать. К одним сходишь в гости, к другим. Там послушаешь историю, на следующий день придешь – новая история о том же. Чувствуешь, что потихоньку начинаешь сходить с ума. Мне нравилось книги читать. В тюрьме была маленькая библиотека. Что-то я просил с воли привозить. Надо было чем-то себя отвлекать".

Поверка в тюрьме, по словам Владимира, была всегда – но, в основном, носила формальный характер: "Часто охранники просто ходили по корпусам, по отрядам, считали людей. Кого-то нет? А где он? Где-то гуляет. Ну и ладно, привет ему. То есть они, возможно, и не знали, сколько людей находилось на месте". 

В тюрьме не получится быть для всех хорошим. Всегда есть кто-то, кто хочет доминировать, показать свою власть.

Надзиратели боялись заходить на территорию жилой зоны. Заключенные запросто могли смастерить дротик, пропитать его крысиным ядом и выстрелить охраннику в ногу, утверждает Владимир. Такая рана ― прямой путь к заражению крови, в результате которого может развиться гангрена. В основном, охранники понимали, что дружить все же выгоднее, чем ссориться: некоторые заключенные были способны, не дрогнув, причинить другому человеку боль или убить. К тому же, наказание отбывали и непростые люди со связями на свободе. Они всегда могли попросить своих на той стороне надавить на семью неугодного им человека. 

"В тюрьме не получится быть для всех хорошим. Всегда есть кто-то, кто хочет доминировать, показать свою власть. Поэтому случались драки. Я – не исключение: слово за слово, и пошло-поехало. В тюрьме было такое понятие, как "масть" – есть "левые", "мужики", "блатные" и так далее. Никто не хочет, чтобы его унижали или сделали "шестеркой". Я молодой был, дерзкий, наглый. За сборную Латвии по боксу выступал. И понимал, что лучше ударить первым, чем потом все время что-то мыть, стирать, убирать. Для меня это унизительно. Мы таких называли "младший научный сотрудник". Конечно, так себя вести было опасно. Кто-то уезжал в больницу и не возвращался, кто-то оставался парализованным. Охраны в жилой зоне не было. Да и зачем? Когда что-то произошло, уже поздно. Что случилось? Никто ничего не видел. Споткнулся, упал..." 

Фото: f64

"У вас там люди вылазят!"

Подкоп, по которому в июле 1994 года сбежало 89 человек, начинался в бане. Она была открыта всегда: мыться разрешалось в любое время. Здесь же стирали одежду. "Те, кто копал, действовали аккуратно, – вспоминает Владимир. – Землю потихоньку смывали, рассеивали по территории, раскидывали по периметру. Это ведь не единственный подкоп был на "четвертой зоне" (так называлась Парлиелупская тюрьма – прим. ред.). Какие-то находили сразу, какие-то со временем. Я слышал, что люди через подкоп ходили в магазин и возвращались обратно с покупками".

О том, что в тюрьме готовится побег, Владимир знал. Более того – он нехотя признается, что сам участвовал в его организации. Ему предлагали бежать, обещали новый паспорт, но он отказался. "Тюрьма в то время вся пила. Проблем с тем, чтобы достать алкоголь, вообще не было. Он постоянно через забор прилетал. Я тоже иногда выпивал, но именно в тот день не пил. Начал размышлять: "Дали четыре года, два я уже отсидел. Если побегу – это массовый побег. Как минимум "пятерочку" добавят. Зачем мне это надо?" И не пошел". 

Побег начался поздно вечером после отбоя и продолжался до самого утра. Первыми шли те, кто организовывал и готовился, за ними остальные, а ближе к утру – все желающие: "Даже на завтраке в столовой говорили: кто хочет – идите. И те, кто хотел, брали полотенце и шли якобы в баню. Хватились не сразу. Я слышал такую версию: бабушка утром проходила мимо, увидела людей, которые лезут из-под забора, и крикнула охраннику на вышке: "У вас там люди вылазят!" Только тогда он начал стрелять, включилась сирена и поднялась паника". 

"Когда все вскрылось, нас посчитали. У них был шок, – вспоминает Владимир. – Потом началось следствие, людей стали ловить. Они стали давать показания, и постепенно вышли на меня. На суде мне изменили меру пресечения с общего режима на строгий и отправили на девятую зону в Шкиротаву. Запретили условно-досрочное освобождение (УДО). Я расслабился, но каждый месяц писал заявление на УДО – специально, раздражал их".

Владимир вспоминает, что после побега режим в тюрьмах ужесточили: "Сетки стали натягивать, поджимать понемножку. Стали закрывать "локалки" (жилые бараки ― прим. ред.) на ночь, засовы поставили, решетки на окна".

"Бог, если ты есть, помоги!"

После освобождения Владимир недолго оставался на воле: на его счету еще три судимости ― два автоугона и кража. "Когда я впервые попал в тюрьму, моя установка была: выйти и начать жить нормально. А как это сделать, когда нет людей, которые тебе помогут? Снова та же компания: привет, давай отметим, чем будешь заниматься, поехали с нами... Потом появились еще и наркотики. Больше десяти лет я ежедневно кололся амфетамином". Чтобы получить деньги на очередную дозу, он промышлял воровством. 

"Как-то я заехал на огороды в Болдерае, познакомился там с ребятами. Два брата, они уже лет пять там жили. И так мне понравилось у них – лето, тепло, "фазенда". Я остался. Абсолютно не считал себя наркоманом. Думал, что это просто временное увлечение: я "кайфарик", все хорошо. Все говорили: посмотри на себя, ты ужасно выглядишь. А я смотрю в зеркало: да нет, красавчик. Красавчик, который весил в то время 60 килограммов, а из дома выходил по вечерам, чтобы никто не встретил и не узнал. Большая часть друзей, ребят, которых я хорошо знал, больше не хотели со мной общаться", – говорит Владимир.

Думаю: уколюсь, умру, полевые зверьки меня обглодают, да и всё. 

В конце концов настал момент, когда Владимир понял: он не может ни встать, ни пошевелиться без новой дозы: "Это начало меня напрягать. И мама меня увещевала, и дочка говорила: папа, у тебя уже внук родился, а ты все ерундой занимаешься. Понимал, что нужно что-то делать. К врачам обращался, к гадалкам ходил, но ничего не помогало. Однажды проснулся на огороде, и в голове единственная мысль: надо срочно что-то менять. Попасть в тюрьму и там "отломаться". Потом думаю – нет. Там же все это и происходит, там от наркотиков особо не спрячешься. Второй вариант – взять грамм героина, уколоться и просто умереть. Называется "золотой укол". Я даже место нашел на огородах – камыши, болото, опушка. Думаю: уколюсь, умру, полевые зверьки меня обглодают, да и все. Пропал человек, меньше проблем и себе, и родителям. Но потом представил могилу – яма два метра в глубину, холодно, темно. Я физически почувствовал, как по мне эти червячки ползают. Испугался. Думаю, неужели вот так все и закончится? И тут меня впервые посетила мысль о Боге. Никогда не верил ни в в Бога, ни в дьявола. В Советском Союзе мы сами себе были боги, сами вершили свою судьбу. Гагарин был в космосе и никакого Бога не видел. Думаю: какой Бог? Посмотри, во что превратилась моя жизнь, куда ты смотрел? Как ты это позволил? Гнал от себя эти  мысли как мух, но когда в голове в третий раз прозвучало "Бог", я первый раз в жизни встал на колени. И попросил: "Бог, если ты есть – помоги!"". 

Я подумал: почему бы нет? Заодно и Библию почитаю. В тюрьме я ее только курил – там маленькие "заветы" эти были, очень мягкая бумажка".

Через неделю Владимир решил отправиться в Эстонию: "Там есть женский монастырь, а при нем рабочая бригада. У меня один знакомый периодически туда уезжал, работал, "отламывался", приезжал обратно. Я рассказал маме, а она говорит: "Сынок, не надо никуда ехать, есть в Латвии такие же монастыри. Давай я тебя познакомлю с батюшкой". Я согласился. Поехал в Ригу на встречу. Стою у "Стокманна", жду этого батюшку. И вдруг из толпы выпрыгивает молодой парень с горящими глазами и подбегает ко мне: "Владимир?". "Да, а ты Леонид?" Я ожидал увидеть совсем другого батюшку – в рясе, с кадилом. А этот странный какой-то, еще и зубов передних нет. Мы пошли в кафе поговорить, и я вижу, что он понимает мои проблемы. Оказалось, что он сам бывший наркоман. Была куча проблем с семьей, а сейчас он свободен, руководит реабилитационным центром. Он говорит: поехали к нам. Мы не курим, матом не ругаемся, у нас нет никакого физического насилия, мы христиане, читаем Библию. Я подумал: почему бы нет? Заодно и Библию почитаю. В тюрьме я ее только курил – там маленькие "заветы" эти были, очень мягкая бумажка".

ДО

ПОСЛЕ

На следующий день Владимир приехал в Христианский реабилитационный центр. "Ребята там разные были – сидевшие, наркоманы. Познакомились, началась моя программа. Конечно, сама атмосфера была очень непривычной. Я вообще не понимал, что происходит: сектанты какие-то? Что я тут делаю? Наблюдал за ребятами, которые прошли программу и остались помогать, и никак не мог понять: что у них есть такого, чего нет у меня? Почему они живут в таких условиях и так радуются жизни?"

Фото из личного архива Владимира

"Через неделю мы поехали в Елгавскую церковь на богослужение, – вспоминает Владимир. – В конце службы пастор призвал желающих покаяться. Смутно помню, как я оказался у алтаря. Закрыл глаза и представил Бога. В этот момент меня окружила какая-то странная атмосфера, я осознал, что рядом святой, меня стало трясти. Я реально испугался: что происходит? Кодируют что ли? Не пил ничего, может психотропное что-то подсунули? В этот момент я почувствовал, что Бог безумно любит меня таким, какой я есть. Я упал на колени и впервые в жизни расплакался". 

Уже пять лет Владимир – пастор церкви евангельских христиан "Божья семья" Андрея Кочкина. "Занимаюсь реабилитацией алко- и наркозависимых людей, работаю с детьми с травмированной психикой. Посещаю тюрьмы, мотивирую ребят, вдохновляю, говорю, что жизнь не закончилась, что у них есть ресурсы и возможности выйти. Протягиваю им руку помощи и дружбы, потому что понимаю, что им не к кому обратиться. Работаем с каждым индивидуально, помогаем с документами, какие-то социальные проблемы уладить, трудоустроить. Чтобы человек не потерялся в обществе, стараемся максимально быть с ним вместе, пока он не найдет семью, не женится".

Фото из личного архива Владимира

Семья и друзья Владимира сначала приняли такие перемены настороженно: "Мама, конечно, не ожидала такого перевоплощения. У нее были другие ожидания: что я пройду программу, вернусь, опять пойду работать. Я говорю: мама, это на всю жизнь, спасибо тебе. Знаю, что сердце у нее успокоилось. Отец не застал: похоронил его еще до этого. Дочка тоже вдохновилась, обрадовалась. Говорила подруге: горжусь, что мой отец людей спасает. Три года назад я ее тоже похоронил – убили в Италии. Друзья сначала восприняли скептически, но сейчас сами выходят на связь, приезжают, спрашивают совета. Вот эти два брата, с которыми мы на огородах жили, тоже стали работниками реабилитационного служения. Один из них женился, дочка родилась. Зубы вставили. Другой на права уже сдал".

Владимир уверен, что жизненный опыт помогает ему лучше понимать людей: "Я могу услышать их, потому что и у меня в жизни было много боли. Смотрю на плоды своей работы, на то, как удалось изменить судьбы. Смог бы ли я помочь людям, если бы не прошел через все эти испытания? Думаю, вряд ли". 

Предыдущая статья Следующая статья
Текст: Диана Чучкова, Ольга Петрова, Кристина Худенко. Фото Марис Морканс. Оператор Юрис Тейванс. Монтаж Владислав Поляковскис. Редакторы: Анатолий Голубов, Алина Семенихина. Перевод Эгита Пандаре. Дизайн Наталия Шиндикова, Илзе Вановска, Артис Гулбис. IT-поддержка Карина Ляшук.
DELFI использует cookie-файлы. Если вы продолжаете использовать этот сайт, вы даете DELFI разрешение на сбор и хранение cookie-файлов на вашем устройстве.