Про поездку в Чернобыль. 'Теперь я знаю, как будет выглядеть наша планета после ядерной войны'

Поле битвы принадлежит мародерам. Марина Костенецкая об Атмоде, Чернобыле и предательстве по-латвийски
Foto: Reuters/Scanpix

Marina Kostenecka: "Многие историки и политологи считают, что последний гвоздь в гроб СССР вбила чернобыльская катастрофа. Вернее, не столько даже сама катастрофа, сколько замалчивание советским руководством ее трагических масштабов. Насчет последнего гвоздя судить не берусь, но через несколько месяцев после взрыва на атомной электростанции даже привыкшие доверять советским газетам аполитичные обыватели уже не сомневались, что народ дурят — за бодрыми репортажами о подвиге наших людей, успешно справляющимися с последствиями аварии, скрывается чудовищная ложь.

Зловещая тень Чернобыля нависла не только над СССР, но и над другими странами. Конечно, я внимательно следила за информацией о катастрофе не столько по советской прессе, сколько через "вражеские голоса" зарубежных радиостанций… Поздним октябрьским вечером 1986 года в Риге на троллейбусной остановке возле Матвеевского рынка… вдруг, как из-под земли, прямо передо мной вырастает фигура поэта Улдиса Берзиньша. Я, конечно, обрадовалась знакомому человеку, потому что ждать в одиночестве последний троллейбус становилось уже неуютно. Мы обменялись несколькими незначительными фразами, после чего Улдис безо всякого перехода задал мне дурацкий вопрос: "Хочешь в понедельник лететь в Чернобыль?"

Конечно, сказанное я всерьез не восприняла, подумала, что коллега шутит, но прежде чем успела сказать ему, что шутка неудачная, поэт Улдис Берзиньш ровным монотонным голосом, как некую рутинную информацию, стал излагать суть дела. Очевидно, в предыдущие дни я была в разъездах по Латвии на встречах с читателями, поэтому до меня не смогли дозвониться, и я просто была не в курсе, что Союз писателей проводит акцию по сбору книг с автографами для отправки в латвийский полк ликвидаторов, работающих на устранении последствий аварии в Чернобыле.

Библиотечку собрать удалось быстро — ни один писатель не отказался подарить свою книгу со словами благодарности и поддержки ликвидаторам. Но дальше возникли проблемы: необходимо было найти трех писателей-добровольцев, которые согласились бы доставить собранные книги в радиоактивную Зону. Но почему же книги нельзя отправить просто посылкой, без персонального сопровождения? И тут, в ответ на мой логичный вопрос, все тем же ровным монотонным голосом Улдис Берзиньш сообщил главное: приказ об акции по сбору книг пришел в Союз писателей из ЦК партии.

Дело в том, что в латвийском полку случилось подряд два ЧП: не выдержав эмоционального напряжения, повесился один из врачей медицинской роты, а через день его примеру последовал и рядовой… В ЦК партии забили тревогу — суицидальные настроения могут принять характер эпидемии, необходимо срочно поднять боевой дух посланных в зону резервистов!

Самое подлое заключалось в том, что сразу же после аварии людей призывали, якобы, на обычные военные сборы сроком на два месяца. Где эти "сборы" будут проходить и в каких "учениях" резервистам предстоит участвовать, никому не говорили. О том, что послушно отправившийся из дома по повестке в военкомат человек нежданно-негаданно оказался в радиоактивной зоне, родственники зачастую узнавали лишь спустя несколько дней… Но — со дня призыва и сам резервист, и родственники начинали считать дни до окончания сборов. Два месяца.

За лето часть резервистов действительно сменили другие люди, но большинству в сентябре вдруг объявили, что они уже все равно получили "свою дозу радиоактивности", новую партию резервистов отправлять в Зону на облучение нет смысла. Так что придется призывникам первой волны оставаться здесь до конца, то есть до момента завершения строительства защитного саркофага над четвертым взорвавшимся блоком электростанции. Вот это циничное заявление военного командования и стало спусковым крючком для самоубийств в латвийском полку.

Отменить решение армейских чинов ЦК партии не мог, но поднять в полку боевой дух можно было попытаться. Однако и тут случилась осечка: на весь Союз писателей Латвии нашелся всего один человек, согласившийся добровольно ехать в Чернобыль — поэт Улдис Берзиньш. Как он позже сам мне то ли в шутку, то ли всерьез объяснил — двое детей у него уже есть, третьего заводить не планирует, так что облучения он уже не боится…

Вторым сопровождающим писательскую библиотечку в Зону по партийной линии был назначен уже не писатель, а журналист Андрис Спрогис. На тот момент Спрогис на непродолжительный срок был утвержден главным редактором газеты Союза писателей "Литература ун Максла", и его ЦК мог отправить в Чернобыль добровольно-принудительно. Ну, а третьего так и не нашли…

Лететь надо в понедельник утром. И вот около полуночи в субботу мы с поэтом Улдисом Берзиньшем стоим на абсолютно пустой улице Ленина (нынешняя Бривибас) возле Матвеевского рынка, и коллега спокойно объясняет мне, что приезд двух мужиков в Зону никак особенно не скажется на настроении уставших резервистов, а вот если бы они увидели у себя в полку популярную писательницу, женщину… Короче говоря, последний ночной троллейбус 17 маршрута еще не успел доехать до Матвеевского рынка, когда я сказала Улдису: "В понедельник летим вместе".

Третье командировочное удостоверение в Союзе писателей выписали в воскресенье, а рано утром в понедельник к дому каждого из нас троих подъехала машина "Волга" из гаража ЦК, и писательский десант с комфортом был доставлен на военный аэродром, откуда спецрейсом нам надлежало лететь в Чернобыль.

Помимо нас в самолете летело человек двадцать новых резервистов ("партизан", как их называют в народе) на смену комиссованным в Зоне по состоянию здоровья ликвидаторам. Выглядели "партизаны" весьма живописно: средних лет мужчины в военной форме БУ, с длинными, свисающими из-под пилоток волосами, с одинаковыми вещевыми мешками, небрежно накинутыми на одно плечо — военной выправки нет и в помине. Это были люди сугубо штатских в мирной жизни профессий — шоферы, инженеры, художник — некоторых из них военкомат, как выяснилось, забрал на сборы среди ночи прямо с постели…"

В книге Марина Костенецкая в подробностях рассказывает о том, как с двумя коллегами-мужчинами побывала в "мертвой Зоне" и видела, как ликвидаторы, заменив собой выбывшего из строя японского робота, сбрасывали с крыши реактора смертельно радиоактивные графитовые стержни. Свое повествование она завершает историей встречи с одним из латвийских врачей, бывшем в Чернобыле.

Marina Kostenecka: "…я обещала, Георг, рассказать еще о латвийских чернобыльцах на крыше третьего блока, когда они заменили собой вышедший из строя японский робот. Самой мне эта история в подробностях тоже стала известна лишь много лет спустя, когда из-за возникших проблем со здоровьем я, наконец, решилась все же обратиться в Центр радиологической медицины в Республиканской больнице Страдиня. Там надо было вставать на чернобыльский учет, а для этого предъявить документы, подтверждающие факт моего пребывания в 1986 году в Зоне.

Среди прочего я принесла на прием врачу и свою опубликованную после поездки в "Падомью Яунатне" статью "Будни Чернобыля. Осень". Начиналась статья словами о начальнике медицинской роты докторе Андрисе Юнге: "Доктор Юнга, что вы делаете на этом страшном болоте? Вы — детский врач. Вы — такой ярко выраженный интеллигент. Доктор Юнга, вы ведь не умеете командовать!" Врач, прочитавшая этот текст, вдруг поднимает на меня глаза и говорит: "Юнга? Месяц назад он тоже встал у нас на учет". Находит его карточку — телефон не указан, есть только адрес: город Иецава, улица, дом…

Конечно, на следующий же вечер на машине своих друзей я была уже в Иецаве. Дверь открыла жена доктора Юнги. На лестнице было темно, и она меня не узнала. Подумала, как потом выяснилось, что по делу пришла какая-нибудь родственница маленького пациента. Меня пригласили пройти в дом. С раскинутыми для объятий руками я влетела в ярко освещенную кухню и… тут же соляным столбом застыла на пороге: на табурете передо мной сидел совершенно седой доктор Юнга с одной подвернутой штаниной, а рядом у стены стояли костыли и отстегнутый протез.

Вместо радостных объятий, я смогла ему только негромко сказать: "Наше братство свято". А он вдруг покраснел до самых корней седого ежика на голове, встал, неловко балансируя на одной ноге и сделал шаг мне навстречу: "Да. Но видите, я тоже уже не тот".

…Эта встреча с доктором Юнгой состоялась в 2004 году, через 18 лет после нашего знакомства в Чернобыле. Я давно уже работала на Латвийском радио и, отправляясь в Иецаву, в предвкушении эксклюзивного интервью, конечно, положила в сумку диктофон. Но после того, что я увидела в доме детского врача Иецавской поликлиники Андриса Юнги, мой рабочий инструмент так и остался без дела лежать в сумке. Мы с Андрисом просто сидели за кухонным столом и говорили, говорили…

В тот вечер я узнала, что за эти годы доктор Юнга перенес пять тяжелых операций. Что от государства ему вроде бы полагаются даже двойные льготы — как репрессированному в детстве во время депортаций 1949 года и как инвалиду-чернобыльцу. Однако реально получить эти льготы не очень-то получается, потому что ходить по бюрократическим кабинетам с протянутой рукой у Юнги больше нет сил. Еще я узнала, что ему полагается бесплатный импортный протез, но стоит он дорого, так что государство пока смогло предоставить чернобыльцу только такое изделие, которые производились когда-то на советских заводах для инвалидов Отечественной войны.

Через неделю я приехала в Иецаву еще раз. Теперь радиоинтервью с доктором Юнгой было уже заранее оговорено. Диск с этой аудиозаписью хранится сегодня в моем писательском архиве, и сейчас я хочу привести тот отрывок из интервью, который относится непосредственно к работам по ликвидации последствий аварии на крыше третьего блока Чернобыльской электростанции.

М.К. Люди шли на крышу, на эту очень опасную операцию, добровольно или "добровольно-принудительно" их посылали? И как вообще было принято решение именно людей латвийского полка туда посылать?

А.Ю. Командованию полка был отдан приказ выделить из подразделений определенное количество добровольцев, и из медицинской роты я должен был выделить шесть человек. На вечерней поверке это было объявлено, и в очень короткое время из строя вышли все шесть человек.

М.К. Эти ребята, которые сделали шаг вперед из строя, они осознавали, куда они пойдут, что им предстоит делать и насколько это опасно?

А.Ю. Я думаю, что они это вполне осознавали. Тем более что записывались ведь адреса близких родственников и, конечно же, говорилось, что много чего там неясного.

М.К. То есть они идут в неизвестность…

А.Ю. Да, так оно и было.

М.К. Вы можете назвать имена тех первых шестерых добровольцев? Потому что, насколько я знаю, потом уже не было принципа добровольности, а был принцип разнарядки — столько-то человек поставить на крышу!

А.Ю. Из медицинской роты это был Верещагин Юрий, Фесько Василий, Кытманов Юрий, Грудилов Вячеслав, Желанов Игорь и Дударев Семен. Считаю, что с их стороны это действительно было большое мужество. Интересно было бы узнать, как сложилась их дальнейшая судьба? Ведь двое из них получили свыше двадцати пяти рентген… Ну, переоблучились! Их на второй день отправили в госпиталь при Киеве, но вечером их вернули с рекомендациями срочно доставить по месту жительства.

М.К. Сколько был фон на крыше? Вот официально — сколько рентген там было?

А.Ю. На крыше… Ну, нам сообщили, что фон где-то четыреста, шестьсот рентген в час. А на одной из сторон трубы даже до тысячи семисот рентген в час. Личный состав не знал этих цифр. Это знали, эти цифры, мы, офицеры из довольно узкого круга…