Единственный офицер русской армии, увековеченный в названиях рижских улиц, — Фридрих Бриедис. Пулквежа Бриежа — это в его честь.

close-ad
Продолжение статьи находится под рекламой
Реклама
Мать Фридриха, очень религиозная женщина, мечтала увидеть своего сына священником. И уже было уговорила. Но внезапно Фридрих передумал, подав документы во Владимирское военное училище в Питере. Не знаю, каким бы он был батюшкой, но офицером стал отменным.

Там, где Бриедис — там победа

Будущий герой, которому на улице его имени поставят памятник, родился в 1888 году в Витебской губернии, куда его отец–крестьянин переехал ради своего клочка землицы. Дела у семьи пошли на лад, Фридриха отправили учиться в Двинскую городскую гимназию. Это были счастливые годы его жизни, и после производства в офицеры он из списка вакансий выбрал 99–й Ивангородский пехотный полк, стоявший в Двинске. Здесь через пару лет и женился на молоденькой еврейской девушке (юношеская любовь?), разумеется, перешедшей в православие — тогда в армии с офицерскими невестами было строго.

Когда началась Первая мировая, ему только–только стукнуло 26 лет — лучший возраст для офицера, когда уже многое умеешь, а тяга "совершать подвиги" еще не остыла. В первых же боях он заработал самый желанный для военных орден Георгия 4–й степени. Как сказано в представлении, Бриедис "добровольно вызвался охотником на опасную разведку… переодевшись в крестьянское платье, с явной опасностью для жизни проник в расположение неприятеля, откуда привез ценные данные, вполне оправдавшиеся при переходе нашем в наступление, чем значительно помог своей дивизии". Между прочим, в плен его немцы, случись что, не взяли бы — по Гаагской конвенции использование военнослужащим гражданской одежды каралось смертью.

Полк не вылезал из боев, и Бриедис скоро заработал все ордена, которые мог получить офицер его звания: три Анны, Станислава, Владимира с мечами. В июле 1915–го стали формировать первые батальоны латышских стрелков, и Бриедис стал сначала командиром роты, а потом батальона в 1–м Усть–Двинском полку. Он воевал не просто лихо, это был инициативный офицер, который не успокоится успехом на своем участке, а еще и поможет соседям.

В Рождественских боях латышские стрелки прорвали фронт в двух местах — южнее Пулеметной горки и у лесничества Скангель, где наступала 1–я бригада. Контратакой немцам удалось ликвидировать второй прорыв. В изданном уже в советской России исследовании Митавской операции объясняется: "Выход из строя капитана Бриедиса вследствие тяжелого ранения безусловно имел решающее влияние на успех боя у Скангеля". Вот так: в бригаде 8 батальонов, да еще из резерва подошли два сибирских полка, а ранен комбат Бриедис — и бой проигран.

"За свободную Латвию в свободной России"

В строй — на должность командира 1–го Усть–Двинского полка — Бриедис вернулся уже после Февральской революции. И то, что он увидел, ему очень не понравилось. Латышские стрелки шли в авангарде развала армии. "За два года потери латышей были настолько значительны, что от старой добровольческой гвардии не осталось ничего, — писал Бриедис в статье для одной из петроградских газет. — В латышские полки влился пришлый элемент, ничего общего с боевым прошлым не имевший; напротив, он дал полкам ряд провокаторов–большевиков… И началась работа во славу Германии… Все лучшее, видя демагогическую пропаганду предателей, стало массами уходить в ударные батальоны и русские полки".

Как сказал бы один большой политик XX века, "товарищ Бриедис упрощает". "Пришлый элемент"? Но ведь "распропагандированный" большевиками 5–й Земгальский полк в сентябре 1917–го, прикрывая отход армии от Риги, потеряет половину состава, однако стоять будет до конца. Стрелки не разучились воевать, что и докажут в Гражданскую. Просто воспитанник столичного военного училища Бриедис и призванный откуда–нибудь из–под Туккума латышский парень к концу третьего года войны уже по–разному на нее смотрели и друг друга не понимали. В ноябре 1917–го, пока Бриедис был в отпуске, солдатский комитет сместил его с должности.

Известие о Брестском мире застало его в Москве. Сейчас мы знаем, что для Ленина Брест был тактической передышкой, что Германия обречена — через полгода ее раздавят на Западном фронте. А тогда другой знаменитый командир стрелков — полковник Гоппер — писал: "Латышские стрелки полтора года вели на фронте отчаянную борьбу ради своей мечты — свободная Латвия в свободной России. Уступка большевиками латвийской территории немцам означала уничтожение латвийской нации.

Поэтому национально настроенная часть стрелков и офицеры, оставившие свои полки после большевистского переворота, готовы были на всякую жертву, чтобы вырвать победу у немцев, а своей ближайшей задачей считали борьбу с большевизмом как их пособником". Весной 1918 года Бриедис и Гоппер во главе трех сотен латышских офицеров вступили в организацию Савинкова "Союз защиты родины и свободы", ставившую целью свержение советской власти.

Бриедис отвечал у Савинкова за разведку. Он успешно внедрил своих людей в штабы красногвардейских частей, несколько раз Савинков избегал ареста благодаря своевременным предупреждениям. Но убежденность, что большевики — простые агенты германского генштаба, сыграла с Бриедисом злую шутку. У большевиков в Москве насчитывалось около 5 тысяч штыков, включая латышских стрелков. У Савинкова — 4 тысячи. Можно было начинать восстание. Но тут, как пишет Гоппер, "в Москве обнаружилась сила, с которой справиться никакая организация не была бы в состоянии — немцы".

Бриедис насчитал в Москве и ее окрестностях 53 тысячи немцев. Это были военнопленные, возвращавшиеся на родину после заключения мира. Но разведке Савинкова почудилось, что именно на этих немцах–то и держатся большевики. Решено было поднимать восстание не в Москве, а в окрестных областях — и уже оттуда наступать на столицу.

Латыши против латышей

И тут случился провал. Член организации князь Мешков предупредил медсестру, в которую был влюблен, чтобы в ближайшее время она уезжала из Москвы: намечаются, мол, уличные бои. Медсестра побежала в ЧК, где ее сразу провели к заму Дзержинского Якову Петерсу. Его реакция была мгновенной, за Мешковым проследили до конспиративной квартиры, нагрянули туда с обыском, взяли 13 человек. Один из них — капитан Пинкис (очень латышская история получается, правда?) — в обмен на жизнь выдал пароли, явки, структуру организации. "Союзу защиты" пришлось импровизировать, а не действовать по четкому плану. В Ярославле мятежникам удалось продержаться две недели. В других местах — провал в первый же день.

Бриедис оказался единственным из руководства "Союза", кого чекистам удалось арестовать. На допросах он все отрицал: да, Пинкис предложил ему вступить в организацию, но работали они исключительно против немцев. "С кем Пинкис имел связи — не знаю, — записано в протоколе допроса, — фамилии каких–либо участников организации, кроме общеизвестных, назвать не могу". Впрочем, следователям и так все было ясно: показания Пинкиса, да и та самая статья, в которой Бриедис клеймил большевиков, выдавали его с головой.

Роман Гуль пишет, что о приговоре Бриедис узнал из газеты, которую по утрам доставляли в тюрьму. Там в те дни публиковались списки расстрелянных — была и его фамилия. "Ну вот и конец", — спокойно сказал он. Пришли за ним только через пять дней, и тут у него мелькнула минутная надежда — конвой состоял из стрелков–латышей. Но командовал ими Петерс. Такая вот история: латыши латышей арестовывали, допрашивали и расстреливали — гражданская война на господ–товарищей делит совсем не по национальному признаку.

"Всему латышскому народу, всем латышским стрелкам навесили один позорный ярлык "латыши — изменники и предатели, — писал он летом 1917–го. — Нет, народ в этом неповинен, простые стрелки и латышские офицеры еще не раз помогут России, родной армии". И он пытался помочь — как мог и как понимал свой долг. Расстреляли Бриедиса в ночь на 28 августа. Ему только–только исполнилось тридцать.

В Латвии Бриедиса не забыли. Он первым был награжден орденом Лачплесиса 1–й степени — посмертно, за Рождественские бои. Говорят, памятник ему хотели поставить на постамент от Барклая, да военный министр генерал Балодис был против — для себя, что ли, припас? Памятник поставили уже в наши дни — на той самой Пулквежа Бриежа. В переименовании улиц вообще–то мало хорошего, но в данном случае… Офицер русской армии, патриот России, герой войны. Что говорить, это лучше улицы Свердлова.

Теперь у нас есть Телеграм-канал Rus.Delfi.lv с самыми свежими новостями Латвии. Подписывайтесь и будьте всегда в курсе!
Опубликованные материалы и любая их часть охраняются авторским правом в соответствии с Законом об авторском праве, и их использование без согласия издателя запрещено. Более подробная информация здесь.

Comment Form